Что такое шконка» в тюрьме в 2019 году? Кто спит под шконкой?»

Поговорка «От сумы да от тюрьмы не зарекайся» в редкие исторические периоды теряла на Руси свою актуальность, и сейчас мы живём явно не в одном из таких. Ежедневные новости об арестах, судах и «не особо больших» сроках для политических активистов, «экстремистов» из «ВКонтакте» и просто тех, кто шёл по улице не в то время и не в том месте, не вызывают сильных эмоций у тех, кто чувствует себя защищённым от сырых стен СИЗО. Мы публикуем рассказ политзаключённого, ретроспективу одного дня из жизни гражданина архипелага ФСИН.

Собаки зоновские остервенело лают. Дальше — небо слепит глаза, утомлённые многомесячным тюремным сумраком.

Любой, даже самый матёрый заключённый, теряется в карантине.
На нём смешная уставная роба — замысловатую потом купят за сигареты и чай на швейке,
и в кучке зданий зоны
он путается, как в целом лесу.

Из огня да в полымя

Этап из тюрьмы в колонию — последние искры камерного быта. О том, что пора перестраивать привычки и ритм жизни, прокричат конвой и свора принимающих этап сотрудников администрации. Бегом от автозака по боксу, теряя самоуважение и боясь потерять баул. Бокс при зоне огромен, не тот закуток при СИЗО, где жмутся этапники. Собаки зоновские остервенело лают. Дальше — небо слепит глаза, утомлённые многомесячным тюремным сумраком. Этап принимают: или забивают до крови, страша изнасилованием и долгими пытками, или мягче — нагонят немного жути, кого-то криминального закроют в ШИЗО, остальных попинают, обыщут и кинут в зону.

Тяжело расставаться с сокровищами арестанта, с теми, что отвоёваны при бесконечных обысках, но здесь — вновь регламент запретов и изъятие на склад. От одежды до книг. На краснеющем режиме останешься в трусах, носках, футболке и при брошенной тебе брезгливо робе — коряво сшитых брюках, куртке и рубашке из эконом-ткани, грубых ботинках на все сезоны да «осенней» телогрейки. Шнурки на обуви порвутся в первый же день, а роба попадётся не по размеру. Кстати, зимой въезжать в красную зону мучительнее всего — тёплое бельё конфискуют, а казённое не предусмотрено: мерзните, граждане, осуждённые — уже не люди.

Любой, даже самый матёрый заключённый, теряется в карантине. На нём смешная уставная роба — замысловатую потом купят за сигареты и чай на швейке, и в кучке зданий зоны он путается, как в целом лесу. Драп-марш от шмональни до карантина — твоё первое и напряжённое перемещение по зоне, которая поначалу представляется громадной. Последующие шаги по лагерю — выход с карантина в столовую. Ноги от продолжительного сидения в тюрьме утрачивают способность пройти играючи сотню метров от барака до столовой. Ты устаёшь. Но перед этим — дрессировка в карантине от зэков-активистов и выдёргивания на беседы к операм. Строптивых ещё раз избивают. Если тебе достался счастливый билет на нормальную колонию, все «тяготы» карантина — просто регулярные истерики от администрации, свежее мясо должно уважать начальство.

День в карантине — и отношение к вещам меняется, пропасть между зэками наконец-то огромна. Ты сталкиваешься с голодом. Богатые лопают консервы и конфеты, получают передачи, ходят в ларёк, где у них уже болтаются деньги на счету. Обеспеченные дают первые взятки активистам за щадящее обращение. Ты глотаешь постную и вонючую баланду да трудишься по «благоустройству территории». Попрошайничество и доносы приобретают навязчивый размах.

Выключенный свет погружает помещение
в тот формат, когда не видны все сто человеческих тел, прописанных в отряде,
и появляется состояние уюта. Интимность.

По внутреннему распорядку дня колонии, сочинённому редкостными неадекватами, заключённым полагается, помыв лица, лечь в десять вечера по койкам и спать по шести утра. Собственно, на красных лагерях так и происходит, а на чёрных после крика дневального (шныря) «контора» все бегут принимать лежачее положение, не утруждая себя прекратить лагерный трёп.

Чувствительное отличие в том, что там, где навёрнут режим, отрезок для сна — путь в отдых и отрыв от всего нехорошего, что случилось в течение дня. На более или менее непоказательной зоне ночью начинается настоящая бурная жизнь, полная эмоций, телефонных переговоров, кино- и даже порносеансов. Темнота в бараке — это причина жить ночью, а не днём. Выключенный свет погружает помещение в тот формат, когда не видны все сто человеческих тел, прописанных в отряде, и появляется состояние уюта. Интимность.

По правде, я и сам не прочь иногда был оторваться от сна в шесть утра, заняться своими делами в относительной тишине до восьмичасовой проверки. Например, погулять в локалке, подышать пахнущим росой воздухом, посмотреть канал альтернативной музыки, Euronews или на худой конец подлатать робу. Ведь всё твоё остальное время от подъёма до переклички принадлежит ФСИН — ты обязан то переться на зарядку, одевшись строго по робе, то на построение для похода в столовую, мыть или ждать, пока помоют и так чистые полы в бараке.

Заканчивается сон в красной ИК в шесть утра. Дневальный вопит: «Барак, подъём, выходим на зарядку!» Для дисциплины в отряд заходит администрация и придаёт бодрости резиновыми палками. Кто уехал в чёрную зону, там только с восьми утра, на перекличку выпроваживают на улицу зэков скандалящие сотрудники учреждения. Начинается день.

На чужую шконку нельзя плюхнуться, разрешение надо просить у её хозяина. Переезд с одной шконки на другую —
как новоселье.

Когда говорят по привычке «сидеть», то вводят в заблуждение. Сидят, как правило, в тесноте следственного изолятора. Большинство российских лагерей красные, и садятся там на шконку лишь в немногие разрешённые вечерние часы.

Ладно, про шконку всё-таки подробнее. Шконка и половина тумбочки — это твоя квартира на зоне, а не просто ложе для сна. Мир, сокращённый до площадки человеческого тела, меньше только гроб. Если ты на «черноватой» зоне и живёшь на первом ярусе — по бокам твоей шконки висят простыни, прямо как стены. Если приучить себя, получится в это поверить — релаксация в покое, игнорируя прокуренный и горластый барак. Лагерь с режимом? О, тогда граница прозрачна и оттого обстановка раздражает, барак просматривается колючими взглядами, нулевая отметка конфиденциальности.

На чужую шконку нельзя плюхнуться, разрешение надо просить у её хозяина. Переезд с одной шконки на другую — как новоселье. В цене шконки, которые подальше от входа в барак, где спят отделённые, «петушатня», и те, которые не стоят между проходами по секции. Шконка будет сопровождать тебя весь срок, и, если он долог, ты, вспоминая отсиженное, свяжешь прошлые годы с теми шконками, на которые переезжал в поисках более комфортного и подчас привилегированного места.

Для дисциплины в отряд заходит администрация и придаёт бодрости резиновыми палками. Кто уехал
в чёрную зону, там только с восьми утра, на перекличку выпроваживают на улицу зэков скандалящие сотрудники учреждения. Начинается день.

Столовая не насыщает,
а забивает желудок — каши из круп третьего сорта на воде и переваренная картошка с капустой, — увеличивая скорость дефекации.

Мысли о еде преследуют часами и днями, и это твоё второе острое чувство после эмоционального подъёма. Столовая отнимает массу времени, а поход строем, бараками в неё — это чёртовы скандалы. Надо ждать, пока ДПНК (дежурный по колонии сотрудник) решит, пора ли в столовую запускать зэков. Дальше — материться за плохо отмытые миски у омерзительно дышащей кислыми парами мойки, где зэки из хозбанды не успевают подчистить посуду. Зона не даёт посуды в барак, как в СИЗО, а ложки только свои. Потерял ложку — беда.

Столовая не насыщает, а забивает желудок — каши из круп третьего сорта на воде и переваренная картошка с капустой, — увеличивая скорость дефекации. Мясо, масло, зелень и сладкое манит воображение, но этого нет. Местный деликатес — выловить дешёвую рыбёшку из ухи, перемешать с картошкой и исхитриться где-то пожарить. Впрочем, многие зэки относительно терпимо относятся к местной кухне, генетически приученные к «диете» глубинной России. От столовской кормёжки чаще страдают выходцы с Украины, потомственные мясоеды, и арестанты из небогатого эрзаца среднего класса, где привыкли кушать качественнее.

Лагерная кухня убьёт у жителя мегаполиса его модные привычки, такие как вегетарианство и капризы («это я в рот не возьму»). Модные субкультурные вегетарианцы, уверовавшие в революционную полезность отказа от животной пищи, быстро сникнут и погрустнеют на баланде. Или заработают язву желудка.

Разбавить баланду реальной едой возможно через получение редких передач или походы в ларёк колонии. Крошечный магазинчик, как правило, оформлен на жену хозяина, упитанную тётку с килограммами косметики на лице. Выход в ларёк (по закону допускается один в неделю) — это хитрое петляние от ментов и стандартные подходы урок-попрошаек дать им что-то.

Барак — он тесен,
в спальном помещении до сотни зэков,
на которых одна крошечная кухня,
не менее тесная сушилка, пяток рукомойников, туалет
в форме «очко»,
пять дыр.

Попав в лагерь, не думай, что ты всего-то ограничен забором и рядами колючей проволоки. Это не так. Жилая зона отделена от промзоны, столовая и баня отдельно, церковь, ПТУ и санчасть — и подавно. Барак, он же отряд, — это не отдельное здание, а казарменная секция дома; прогулки по баракам формально караются выговором. Общежитий на зоне несколько, двухэтажное означает, что в нём четыре барака, или отряда заключённых. Перемещение по зоне — искусство и событие, преодоление ряда запретов, словесные перепалки с администрацией и активом и все шансы заиметь нарушение, отодвигающее УДО.

Поэтому, какая бы ни была зона огромная, на тысячу или две человек, народа на улице почти нет. Осуждённые замаринованы по баракам, промзоне, работам или в лучшем случае толпятся в локалках. Всё прочее — оперативный и зачищённый простор контроля ДПНК.

Барак — он тесен, в спальном помещении до сотни зэков, на которых одна крошечная кухня, не менее тесная сушилка, пяток рукомойников, туалет в форме «очко», пять дыр. В туалете смыв не работает, ароматы мочи и ошмётки фекалий поливают из вёдер пару раз в день «обиженные». Эти бедолаги иногда моют с порошком данные места. Где-то в красных регионах и «мужики» обязаны чистить санузел. Эдуард Лимонов вот в Саратове драил унитаз. А в сушилке на образцовых лагерях недопустимо развешивать бельё в течение дня. Локалка, выложенная некачественной плиткой, которая «сходит» после зимы, летом радует цветами, и где-то периодически отпиливают — начальство в ударе — турники.

Вот, и тоскливо, и приятно одновременно — своеобразный гибрид мечтаний, мазохизма и ностальгии — найти место на зоне, из окна которого просматривается вольный мир. Пробирает до нервов, когда перед тобой город. Чаще — поля с виднеющейся кромкой леса. Нет ни людей, кроме зэков с расконвойки и вертухаев, ни животных. Воздух в окно, такой же сумасшедший, как на школьном свидании с подружкой. Полчаса, час, тот же пейзаж. Кто-то подойдёт и встанет рядом, вы переброситесь парочкой несвязных фраз и стоите, грустя от идентичных воспоминаний.

Так что в лагере событие — всякая банальность, то, что на свободе — рутина жизни. Мытьё, новый дезодорант, стрижка волос, поход в столовую, перележалая капуста в мисках взамен почерневшей картошки, очередной обыск или визит паспортистки. На женщину с воли бегут посмотреть любым путём.

Для политзэка путь повышения статуса через приобщение к блатным чреват утратой всего,
что имело смысл в жизни. Красный режим заставляет одних третировать других
и отнимает здоровье.

День на зоне — неотвратимый повтор вчерашнего: отход ко сну, нервное и неохотное пробуждение, надоевшие проверки, череда одних и тех же лиц и рутинное развлечение, телевизор. Проверки не изменились со времён Варлама Шаламова: выход под ругань из бараков на плац. Обжигающее солнце или мороз –30 градусов с ветром — нет разницы. Замерзаешь: в летних ботинках, без перчаток и шарфов (запрещены), руки в карманы класть тоже нельзя. Шапка-ушанка как сарказм: «уши» приспускать недопустимо — нарушение формы одежды. Всё это режимные мучения, но мир вокруг живёт и своим лагерным культом, сформировавшимся из сплава блатного беспредела и глупости человеческого дна.

Жизнь на зоне, упрощённая до отупляющей рефлексии, имеет свойство непредсказуемо пересекающихся линий: ад, который был рядом с тобой, вдруг обрушивается и на тебя. Утром ты весело дербанил пакет с конфетами, лил сгущёнку в кофе, а днём тебя отлупили активисты или корысти ради подловили на чём-то блатные и переправили с удобной шконки подальше. Или приехали опера делать новое дело. Миг — и однотипный день рушится и переворачивает судьбу зэка.

У входа в жилой барак есть угол печали и разврата, там живут обиженные, опущенные и рабочие «педерасты». Отправленный блатными в «обиженные» молодой горожанин. «А что? Лизал жене между ног, ах ты петух!» Облитый мочой операми на красном лагере соседствует с пассивным геем. Последние, помимо отвратительных наклонностей и пародии на женоподобное поведение, ещё и стучат ментам. Чаще всего страдают гомосексуализмом жители деревень и депрессивных рабочих окраин. По мнению автора, они воспринимают своё мужеложство как досадную данность. «Петушиный угол» — ограда лагерной иерархии, мимо которой перемещаются зэки раз за разом днём и ночью, и периодически вдруг кто-то начинает новую жизнь там. Нет зэка, который не «гонял» — как бы не оказаться там ненароком.

Привыкаешь ко всему: придиркам администрации, дерьмовой еде, подъёму, скученности барака. Перестраиваешься под ритм, но одно нерушимо: тебе на зоне жить с не очень приятными, но настырными людьми. Хотя красные и чёрные режимы — это разные планеты, диаметрально противоположные, как Марс и Венера, они сварены из одного продукта. Идентичный, как говорил один поломанный политзэк, «социально близкий», человеческий материал обитателей мест не столь отдалённых за разными красками един, по сути.

Блатные в чёрных зонах подавляют народ интригами, статусами и словоблудием «понятий». Актив в красных, в прошлом чаще те же блатные, действуют прямее — кулаками и угрозами сломать. Вчерашние отрицающие режим блатные с пеной у рта строят барак. Ещё недавно вразумляющие, как жить по понятиям, не вылезают из оперотделов и выбивают с зэков деньги на ремонты и прочую «гуманитарную помощь». Фактически ФСИН развращает уголовных. В качестве редких оправданий тирады: «Это не мы плохие, это на этапах черти по объявлению начали приезжать, они положение ******** [растратили]». В лагере сливки и гегемоны общества — не те, с кем тебе интересно делить беседу. На воле они — ехидство, падаль дешёвых пивнушек или вечные неудачники.

Скользкая грань чёрной зоны чревата немилосердным падением. На чёрной зоне всегда прав блатной бастард. Для политзэка путь повышения статуса через приобщение к блатным чреват утратой всего, что имело смысл в жизни. Красный режим заставляет одних третировать других и отнимает здоровье. И всё-таки часто говорят, что на умеренно красной зоне как-то легче отгородиться от биомассы в робах и сидеть по-своему, вращаясь в компании по уму.

Вечное оно: экран как всё

На закуску без вариантов тебе всегда есть телевизор, он занимает львиную долю дня зэков, газеты — в экзотику, неофициально запрещённые ФСИН. Экран — всё: напоминание, замена биографии до ареста и окно в мир. Форма развлечения и отупления: «Наша Раша» у зэков в топе.

На красных лагерях употребляют голубой ящик интересным способом. Разрешают включать ТВ два-три раза в сутки. Причём по 45 минут, так что нельзя посмотреть фильм от начала до конца. Впрочем, как воспитательную меру активисты имеют фантазию загнать барак в телекомнату (КВР) и устроить многочасовую прокрутку ДВД с концертами шансона. В колониях, где блатные играют не последнюю скрипку, заключённые более вольготны в посещении телевизора, иной раз он там не выключается. Кино захватить вполне реально, но вот попробуй включить новости, человеки в робах оперативно зашипят. Хочется быть в курсе? Просыпайся в шесть утра, когда утомлённый ночной беготнёй барак спит, и познавай, как живётся миру, из которого ты.

Автор всё сказал, но не выговорился. Сугубо отрицательный опыт можно анализировать бесконечно, вновь и вновь, но формат диктует свои правила. Точка.

Это интересно:  Что такое амнистия по уголовным делам

Это каменное или деревянное здание – одноэтажное чаще, но если и пятиэтажное, все равно называется бараком. Такие же, по конструкции, шконки, как и в тюрьме: рама 1,8х0,5 м, ножки 0,5 м. Второй ярус – на высоте 1–1,5 м, бывает и третий… Но вместо продольных и поперечных стальных полос – чашек всего лишь обычная сетка – у кого простая, «солдатская; у кого „поблатней“ – панцирная…

Вечером, когда все на местах, в бараке стоит нескончаемый гул слившихся воедино голосов. Одни играют в азартные игры, в другом углу гоняют чифир; кто-то подельничает – режет самодельным резаком симпатичную шкатулочку, которую обменяет потом на чай; человек десять сразу хохочут над приколом; иные – крепко спят под этот, казалось, непереносимый гвалт. Табачный дым стоит столбом. Но все ко всему привыкли. Слава Богу, тепло. Окурки, бумажки бросают в проход между рядами шконок – шнырь уберет. Впрочем, в условиях табачного дефицита из окурков вытряхивается табачок в специальную баночку из-под какого-нибудь монпансье. Иногда устанавливается такой порядок: днем мусор бросается в мусорные ведра, а ночью, после отбоя, в проход. Но это тонкости…

Какой-нибудь котенок в бараке – частная и неприкосновенная собственность. Коля Ш., вернувшись после смены в барак, обнаружил, что у котенка Прапора, жившего возле шконки, выбит глаз и сломана лапка. Через полчаса был найден обидчик, которому Коля вогнал под ребро заточку, сделанную из отвертки. «Аж рукоятка сломалась!» Дело обошлось: котоненавистник отделался санчастью, Колю не сдал, вину свою признал, а котенок оклемался – хоть и хромал потом до самой смерти.

Угол барака – блатное место. Там обычно спит (живет) «смотрящий», авторитет. Рядом – его приближенные. Да и все нижние места имеют свою блатную степень – кроме разве что шконок у самого входа, на которых обосновываются «петухи» (это на строгом режиме). Кстати, нижнее место имеет, конечно, плюсы: можно прилечь на шконку вздремнуть, можно играть на ней в карты или в нарды, можно беседовать с кентом, попивая «купеческий» (просто крепко заваренный) чай. Однако есть и минусы: к чересчур общительному кенту все время приходят в гости, садятся на шконку, будят для разговора или чифирнуть – трудно отказать и тем более грубо. Не забудем, что «посылать на…» в зоне и тюрьме – тягчайшее оскорбление, иногда карающееся смертью. Верхняя же шконка как бы более «твоя»: ну кто полезет наверх пить чай?

Нынче на некоторых зонах нижние места продаются: нечем заплатить – спи весь срок наверху, куда завхоз положил. Конечно, уважаемого кента-землячка свои примут по-человечески, и без места он не останется; а что делать без поддержки?

Зек с понятиями сам представляется авторитетным, которые быстро вычисляют его возможности и способности. По их меркам в таком случае и будет кроиться его дальнейшая жизнь.

На общем режиме (южная зона) придумали ход: вновь прибывшего помещали на «блатную» нижнюю шконку в непосредственной близости от угла, где жил «путевый». И в зависимости от поведения новичка оставляли его – или постепенно передвигали в сторону выхода, по верху…

Особенно любят угловые или нижние места кавказцы: «блат» – их страсть, вторая жизнь.

Умывальник и «дальняк» (туалет) – иногда на улице, но чаще – в самом бараке, отдельное помещение. Тут, в умывальной, обычно заваривают чай – с помощью «машины» – нагревателя из двух металлических пластин (трансформаторные, или, если есть, бритвенные лезвия). Когда пол-барака начинает заваривать чифир, включая с десяток мощнейших «машин», то в бараке снижается освещенность, а иногда вообще выбиваются пробки, горят распределительные щиты.

Ночью по отрядным баракам ходят контролеры – группой, три-четыре человека, светят фонарем в лицо, будят тех, у кого в карточке красная полоса «побегушника» (склонен к побегу). По ходу дела будят всех, перебивают короткий сон у рабочего люда…

Что такое шконка? Определение

Что такое шконка? Таким вопросом задаются многие законопослушные граждане, которые хотя бы раз в жизни слышали такой термин из разговоров других людей. Так вот, «шконка» — это всего лишь спальное место, или койка, в местах лишения свободы. Бывшие осужденные достаточно часто связывают самые яркие воспоминая именно с этим термином. Ведь шконка и тумбочка для заключенного — это как часть квартиры или дома в колонии, место, где в часы отбоя можно почитать, написать письмо родным и близким людям и просто отдохнуть. Более подробно о данном понятии будет рассказано в настоящей статье.

Немного о главном

Уголовные понятия достаточно часто можно услышать не только по телевидению или по радио, но и от других людей, которые по воле судьбы когда-то отбывали наказание за совершение преступных деяний в колонии. Таким образом, многие слова из блатного жаргона вошли в повседневную жизнь граждан нашего государства. Тем не менее расшифровку уголовной терминологии знают не все. Например, что такое шконка? Таким вопросом может заинтересоваться только тот человек, который ведет законопослушный образ жизни, если он не только не был на зоне или в СИЗО, а даже ни разу не переступал порог изолятора временного содержания, где нередко отбывают административное наказание в виде ареста обычные граждане (без судимостей). Так вот, шконкой обычно называют кровать в исправительных учреждениях. Во многих колониях только так именуют место, где осужденный спит в часы отбоя.

Что представляет собой

Итак, что такое шконка, уже стало немного понятно. На простом языке — это койка, или спальное место, которое должно быть использовано лишь по прямому назначению — для сна. Как правило, во многих исправительных учреждениях администрация не допускает, чтобы осужденные сидели или лежали на шконках в дневное время. Для тех, кто не работает, а находится в бараке или в общежитии (последнее есть на поселении), есть тумбочка и стул, на который можно присесть.

Но что представляет собой шконка в колонии? Как правило, в исправительных учреждениях есть только металлические и двухъярусные кровати. Иными словами, у каждого осужденного человека своя «полка», или место. Как правило, верхнее место занимают более молодые и здоровые люди, а нижнее — граждане постарше.

После отбывания наказания каждый бывший осужденный знает, что такое шконка и для чего она предназначена. Более того, нередко люди с криминальным прошлым так называют домашний диван или кровать, на которых спят на воле после отбытия срока.

Интересное

В воинских частях установлены такие же металлические двухъярусные кровати, как в колониях и в СИЗО. Поэтому достаточно часто многие солдаты называют свое спальное место шконкой, что, несомненно, обижает старших по званию лиц. Последние, в свою очередь, именуют кровати в казармах только койками. Кроме того, многие офицеры воинских частей категорически не согласны с тем, чтобы спальные места солдат граждане называли шконками. Потому что этот термин не применим к службе и защите Родины.

Небольшое сравнение

Несмотря на то что в некоторых источниках шконка называется нарами, эти два понятия немного отличаются друг от друга. Кроме того, как знают многие граждане, которые отбывали административный, суточный срок в изоляторе временного содержания, металлических двухъярусных кроватей там нет. В ИВС есть только «нары» — это сколоченное из досок спальное место (чаще всего без матраса). Обычно оно прикреплено к стене и немного возвышается над полом.

Что такое шконка в таком случае? Это тоже спальное место, только кровать, обычно металлическая и в два яруса (места) для заключенных, которые находятся в следственном изоляторе или на зоне. Шконка предназначена для полноценного сна и отдыха, всегда застилается матрасом.

Существующие порядки

В каждом исправительном учреждении есть свой устав. Соответственно, за нарушение определенного порядка или правил поведения, установленных блатными заключенными, виновного может ожидать наказание.

В уголовном жаргоне существует такое понятие, как «загнать под шконку». Что значит данное словосочетание, знает не каждый. Простыми словами, над провинившимся осужденным совершается насильственный половой акт, после чего ему определяют место под кроватью, или под шконкой. Выходить оттуда можно только строго по разрешению старшего или смотрящего за бараком. Нередко бывали такие случаи, что «опущенные» осужденные находились под шконками целые сутки.

Небольшая характеристика

Итак, что значит шконка, стало понятно. Под данным термином понимают спальное место в местах изоляции от общества. Обычно в СИЗО и в колониях. Как правило, многим осужденным больше всего запоминается жизнь на зоне. Ведь именно там у осужденного появляется свой небольшой уголок — это шконка, где он спит, стул и тумбочка, где он хранит кружку, ложку и письменные принадлежности. Многие арестанты, не желающие работать, почти целые сутки проводили на своей койке.

Поэтому при ответе на вопрос о том, что такое шконка на зоне, можно смело сказать о том, что это кровать осужденного, место, на котором он может собраться с мыслями и отдохнуть.

“Я думал, что придется драться с первого дня”: о жизни зека на строгом режиме – из первых уст

Фото позаимствованы с сайта varlamov.ru с разрешения их автора, за что ему спасибо!

Есть в этом какой-то мрачный юмор – в рубрике “Остановки”, которая про интересные места и достопримечательности, публиковать рассказ о жизни в тюрьме. Ну а куда еще его ставить, с другой стороны? В своем жизненном путешествии сделать такую остановку не стремится никто, но приходится многим, и это не только злодеи и бандиты. Наш собеседник Алексей (имя изменено) – не вор и не убийца, не насильник и не аферист. Молодой русский парень, который – так вышло – уже четвертый год отбывает срок в одной из российских колоний на строгом режиме. О том, как живется за решеткой и есть ли польза от такой жизни, он рассказал “Пассажиру” – кстати, рискуя собственной безопасностью.

Связь с волей, или 15 суток за “ВКонтактик”

Вести переписку в сети нам, естественно, запрещено. Если кто-то из сотрудников узнает об этом интервью, меня ждет 15 суток в ШИЗО (штрафном изоляторе – прим. “Пассажира” ) и серьезный шмон с целью забрать все «лишнее». Мы ведь вообще не должны иметь доступ к интернету и мобильной связи. Для звонков можно пользоваться автоматом, сейчас они есть в каждом бараке – Zonatelecom называется. Оформляешь карту (можно виртуально с воли, главное – иметь пинкод) и звонишь, но доступны только те номера, что указаны в заявлении, а его надо предварительно заверить. Плюс письма и свидания. Можно пользоваться только этими средствами, но зачем, когда есть телефоны и смартфоны? Конечно, с мобильной связью в лагерях по стране ситуация разная, но в той или иной мере она доступна везде. И это не только удобство, но еще и бизнес.

Держать под постоянным присмотром 24 часа в сутки нас не обязаны, на это не хватит никаких охранников. Такое возможно при содержании в камерах, но не в лагерях. Но массовые мероприятия – походы в столовую, развод и прочее – проходят под контролем сотрудников. Кроме того, они несколько раз в день обходят все объекты (цеха, отряды, любые места работы), плюс к этому регулярно проводят шмоны, плановые и по желанию. Так что, пользуясь телефоном, надо быть начеку. В идеале – наблюдать через окошко за входом. В отрядах для этого есть специальные люди, которые за сигареты или что-то типа того целыми днями “сидят на фишке”. При приближении сотрудника телефон сразу прячешь – не в карман, естественно, а туда, где его не смогут найти в случае шмона. Для этого готовятся курки (тайники – прим. “Пассажира” ) заранее.

Жизнь на зоне: ожидания и реальность

Тут точно не как в фильмах. Я сам думал, что придется драться с первого дня. Когда сюда ехал, морально готовился, а оказалось – не надо. Пока всерьез махался только один раз, остальное – в спортивных спаррингах. А, ну еще петуха как-то палкой бил, но это за дело. Даже наоборот – драться скорее нельзя. Да, все зависит от ситуации, но есть риск нарваться на разборки с блатными – за беспредел. Тут любые меры должны быть обоснованы и одобрены. Когда пришлось подраться, я был уверен, что человек не пойдет потом никуда выносить это, все было честно. А если знаешь, что кто-то пойдет к блатным или мусорам, лучше просто успокоиться. Я вообще не люблю решать конфликты силой, но признаюсь – иногда хочется, когда устаю от всего и всех. Если мусора узнают о столкновении, они не станут разбираться, а, скорее всего, отправят в ШИЗО обоих, а кому это надо? И дело даже не в условиях в ШИЗО, какая разница, 15 суток от всего срока – ничто. Причина в том, что это заносится в дело, а многие, включая меня, хотят уйти по УДО, и такие записи в этом отнюдь не помогают.

Что касается блатных, то они могут дать несколько лещей, а могут и серьезно избить, бывает и такое. Подтягивают на разговор, и если толка из беседы не выходит, то просто забивают табуретами и дужками от кроватей до переломов и т.п. Но это по серьезным поводам. Рискуют те, кто тянет наркоту запрещенными способами – скажем, через окно передач, или барыжит самовольно, или играет и не отдает долги.

Если толка из беседы не выходит, то просто забивают табуретами и дужками от кроватей до переломов.

Понятия, конечно, живут, но они нужны для поддержания внутреннего порядка, иначе будет просто хаос. Если у поступков не будет последствий, то зеки начнут подставлять своими действиями друг друга и усложнять себе жизнь. Так что есть и шныри, и петухи (в том числе «распечатанные»), и крысы – но эти категории появились еще задолго до появления понятий и российских тюрем вообще. Шныри обычно либо склонны «приклеиваться» к кому-то, ведут себя так по жизни всегда, либо расплачиваются за свою же глупость – долги. Петухи – это, в основном, насильники, педофилы, извращенцы, тут все понятно. И чем открытая ненависть к ним, пусть они лучше туалеты убирают да улицы метут. Есть такие, кому не повезло – «загасились», то есть чифирнули с петухом. Или взяли у него сигарету, или поздоровались за руку, или чей-то член потрогали, или ещё каким способом. Что ж, сами виноваты, за такими вещами надо следить. Крысы и суки сами выбирают свой путь, и нельзя допускать, чтоб это оставалось без последствий. Причем все это определяется здесь, в неволе. То есть никто не отслеживает твою предыдущую биографию на свободе, и в тюрьме у тебя всегда есть шанс жить по-человечески (если только ты не педофил). Остальное лучше оставить при себе. Вот, например, технически можно вы**ать петуха, но я считаю, что само по себе желание вы**ать в жопу другого мужика гомосексуально, поэтому сам такого не делаю.

Про лагерное начальство

Насчет того, как ломают про приезду в лагерь: сейчас именно здесь такого нет. Ты либо принимаешь правила и устраиваешься, либо, если отрицаешь, попадаешь в ШИЗО. Хотя это ерунда по сравнению с прошлыми временами. Могут, конечно, леща дать иногда, но и сотрудники тоже обновляются, олдскульные жестокие начальники уходят. Вообще в этой области лагеря поломали лет 6-7 назад. До этого была “приемка”, когда п**дили сразу, чтоб понял, куда попал. Но тогда и ситуация была другой: наркотики, бухло, спортивные костюмы на повседневку, все клали хер. С новой властью все стало строже в плане режима, но в то же время без жести со стороны администрации.

Это интересно:  Ст 73 УПК РФ: обстоятельства подлежащие доказыванию

К зекам они обращаются, в основном, на ты, хотя бывают исключения. Некоторые очень серьезно относятся к этому и всегда на вы с осужденными, но это единичные случаи. Начальство (то есть администрация – майоры, подполковники, полковники) достаточно надменны по отношению к большинству зеков. И вообще предпочитают общаться с заключенными через завхозов, а те часто этим пользуются в своих целях. Кто пониже рангом – ключники (они же охранники), некоторые начальники отрядов – те ведут себя попроще. Тут уж как сложится, со всеми по-разному – с кем-то просто на ты, а с кем-то и совсем фамильярно. У них тут со временем происходит что-то вроде профессиональной деформации – становятся похожими на зэков, только в форме.

Профессиональная деформация: охранники становятся похожими на зэков, только в форме.

Насчет красных и черных зон. Грубо говоря, они отличаются тем, что на красных реальная власть в руках мусоров, а на черных порядки определяют блатные. Моя зона красная, то есть главное соблюдать режим или законы здравого смысла. Хотя и тут есть блатные и они имеют свой вес: решают некоторые конфликты между зеками, следят за общим, за игрой и соблюдением неофициальных законов и правил. Другое дело, что они все повязаны с мусорами и по необходимости решают проблемы вместе, потому что и те и другие хотят жить с комфортом.

Про лагерную иерархию

На каждом объекте в зоне есть ответственный осужденный и ответственный сотрудник. Формально такие осужденные (козлы, завхозы, бугры) властью не наделены, но по факту у них есть и привилегии, и власть. Они ближе к сотрудникам, чем остальные, часто общаются с начальником колонии и его заместителями. Помимо бонусов на них ложится ответственность и обязанности, в том числе финансовые. Так, все ремонты ведутся за счет осужденных, администрация не склонна тратить на это деньги. Было много скандалов, связанных с этими вещами, не буду вдаваться в подробности… А уж как козел/завхоз/бугор будет организовывать рабочий процесс и финансовый поток – это его забота. Как и обстановка на объекте. Я и сам, хоть и не козел, вкладывался в ремонты на своих работах. Что-то сделать просто необходимо, а что-то делаешь для себя же, для более комфортного существования. Я, например, в клубе выступаю, играю на гитаре, у нас тут полноценный коллектив, есть все инструменты, но откуда бы эти инструменты и оборудование взялись? Все привезли мы сами или те, кто работал здесь раньше. Что-то из дома, что-то купили друзья или родственники. А если ничего не ремонтируется и не привозится, то администрация это обязательно заметит. И либо прямо укажет на это завхозу, либо просто снимет его и поставят другого.

Типичный день зависит от того, работаешь ты или нет. Если сидишь целыми днями в отряде, то разнообразия немного: выходишь на проверки на улицу, посещаешь столовую, иногда баню, библиотеку или спортзал. В остальное время – чтение, сон, просмотр телевизора, выяснение отношений, игры, зависание в интернете, кто во что горазд. Я работаю, поэтому в отряде бываю не так много, в основном утром и вечером. Живу на облегченных условиях содержания, сплю на одноярусном шконаре и не в огромной секции, а в небольшом кубрике с телевизором. В 6 утра уже стоим всем отрядом на улице – зарядка такая, или утреннее построение. Потом обычные утренние дела – умыться, сходить на завтрак или самому себе что-то приготовить в комнате питания (“кишарке”). Потом – либо развод и на работу, либо утренняя проверка. Работа у меня не пыльная, я в добровольной пожарной охране. Иногда учебные тревоги, иногда ремонты, а в основном занимаюсь своими делами: чтение, спорт, шахматы и т.п. Плюс – обед и еще одна проверка. Вечером в отряде можно посмотреть телек (на воле этим не занимался, а тут как-то само собой получается), а лучше посмотреть что-нибудь с флешки, если есть. Если не иду в смену на работу, провожу время в клубе: репетиции или что угодно еще: книги, спорт, кофе, тупняки. Выбор не так велик.

Праздники на зоне отмечают, но не слишком разнообразно. В день рождения – чифир, чай, кофе и сладкое. В новогоднюю ночь обычно сдвигают отбой, можно посидеть до часа или двух, сделать салатов. Все почти как обычно, только без алкоголя и приключений, так что и рассказывать об этом нечего.

Примечательные события – это, как правило, чьи-то неудачи. Вот только вчера кто-то удавился из-за долгов.

Происшествия бывают, но ничего хорошего не припомню. Примечательные события – это, как правило, чьи-то неудачи. Вот только вчера кто-то удавился из-за долгов. Такое бывает, на моей памяти уже вешались пару раз, все из-за долгов, обычно игровых. Люди садятся играть, не имея денег расплатиться, но азарт берет свое. Два раза прыгали из окна третьего этажа (выше просто нет), но без смертельного исхода – просто ломались. Один из-за долгов, у другого, похоже, просто колпак потек. Один умер от рака желудка, вывезли с зоны всего за несколько часов до смерти. До этого вывозили на лечение, но лечили что-то не то. Ну и по мелочи, бывает, что влипают в неприятности козлы, это тоже интересно, но только если варишься в этой каше. Мусора тоже попадают в такие ситуации, ключников ловили с проносом и употреблением наркотиков, с перепродажей отобранных телефонов. Начальство попадает крупнее, за ними охотится собственная безопасность. Например, влипали на вывозе стройматериалов, на махинациях с партиями телефонов. Да и начальника тюрьмы могут арестовать, я думаю. Любого есть за что. Иногда еще зеки с наркотой палятся. Обычно попадаются, когда с кем-то делятся – все как на воле.

Синий воин – таких хватает, это те, кто по синей лавке кого-то убил в драке или ещё как. Ничего интересного, в такую категорию в нашей стране могут многие попасть рано или поздно.

Старый бандит – те, кто сидит уже лет 10-20, а, может, и не так давно, но за характерные преступления ещё девяностых и нулевых годов – убийства, бандитизм, хранение оружия, похищения и т.д. Со многими из них интересно пообщаться. Вообще как-то ожидаешь, что бандита можно сразу отличить, а на самом деле все не так. Обычные люди, часто даже интеллигентные.

Таджик обыкновенный – кто-то за грабеж или убийство, но в основном за манипуляции с героином, это их тема. Все, как правило, не знали ничего, их попросили подержать у себя или отвезти, ну и прочая чушь.

Лучше всего в тюрьме тем, кто сидит с самой молодости и другой жизни не знает.

Пенсионер – сидят и старички, их стараются пихать в кучу в один отряд, типа дом престарелых инвалидов.

Наркоманов и барыг можно условно разделить на «олд-скульных героинщиков» и «пепсикольных ньюэйджеров», ну это так, поржать просто. Много и таких, кто сидит за убийство, но если бы не сел, то когда-нибудь сел бы за наркотики.

Но – повторюсь – в целом твоя статья для здешней жизни ничего не значит (если это не изнасилование). Люди все разные, и здесь себя все тоже по-разному ведут, поэтому и принято смотреть на поступки, а не на прошлое.

Лучше всего в тюрьме тем, кто сидит с самой молодости и другой жизни особо не знает. Таким и сравнивать особо не с чем. У них вырабатываются все необходимые качества для успешной жизни в тюрьме – своя особая мораль, в которой на высоте тот, кто добивается своего любыми способами. А если говорить о складе характера, то лучше всего будет спокойному человеку, который понимает, что спешить тут никуда смысла нет. Слишком веселые и общительные могут быстро найти товарищей, а могут попасть в неудобное положение – сказать лишнее, повестись на провокацию. Некоторые слишком много нервничают и переживают, таким на зоне особенно тяжело. Другие видят их эмоции и подливают масла в огонь, дразнят, чисто ради забавы. Но общаться с такими страдальцами всерьез сложно, потому что все свои заботы они пытаются тебе изложить, а кому это надо? Тут ведь у всех свои проблемы. Агрессивные персонажи тоже от своего характера не выиграют, конфликты имеют последствия. Лучше всего держаться спокойно и действовать по ситуации, не надеяться на чудо, чтобы не расстраиваться. Уж точно не стоит задумываться о справедливости, её не в тюрьме надо искать. Будешь искать правду в тюрьме – тебя быстро осадят.

О чем говорят зеки

Говорят все о том же самом – кому что интересно, ну и новости зоны, конечно, обсуждаются. Насчет фени – я в ней не силен, как-то и без этого нормально живется. Так что в голову все самое обычное приходит: шконка, шленка, дальняк, контора, крыса. Хрен его знает, мне это не слишком интересно, да и сильной необходимости нет. Тем, кто интересуется, рекомендую найти словарь, есть такие, сам читал. Помню, удивился существованию глагола, который означает «выпрыгивать на ходу из машины», не помню само слово. Раньше это действительно отдельный язык был. Ещё вот одно наблюдение: я в интернете уже во время срока часто встречал слово «зашквар», «зашкварить», но в зоне или в СИЗО вообще ни разу его не слышал, буквально ноль раз. Мы тут употребляем слово «загасить». Если что-то загашено, то никому, кроме петухов, этот предмет трогать нельзя, это понятно.

Слова «зашквар», «зашкварить» на зоне или в СИЗО не слышал ни разу.

Еще один стереотип про тюремную жизнь – наколки. Это да, это есть. Бьют, причем бьют все подряд, все зависит от желания и от умений. Насчет тем и сюжетов – где-то, может, и по-другому, а у нас – бей, что хочешь, в рамках разумного. Техника нанесения – такая же, как на воле, только машинки самодельные. Сделать несложно, я и сам соберу без проблем: моторчик (от привода например), корпус от обычной ручки, рама из дерева, алюминия или чего угодно, струна, блок питания или зарядка для телефона, резистор регулируемый (опционально), пара резинок, клей. Все это в наше время несложно собрать даже на зоне. Кто-то бьет по тюремной тематике: перстни, игровой бардак, иконы. Встречал и SS, и свастики у тех, кто раньше «отрицал» (на мой взгляд, не лучшая идея для татуировки), надписи всякие «гот мит унс», «только бог мне судья» – это все классика. Кто-то бьет, что в голову придет – как на воле.

В тюрьме есть всё – правда или миф?

Часто можно услышать, что и деньги, и наркотики, и алкоголь на зоне вполне доступны. В целом это правда, опять же смотря где. Деньги сейчас не проблема, раньше их надо было затаскивать, прятать, а сейчас все расчеты электронные – заводишь киви кошелек и все. Если есть интернет, то сам переводишь, если нет – звонишь домой и просишь перевести. Заточек тоже полным полно, резать-то надо чем-то, естественно их отшманывают, но не то, чтобы прям охота за ними шла, вроде друг друга зеки не режут. Алкоголь делают сами, ставят брагу, гонят самогон, я этим не занимаюсь, слишком хлопотно, да и если найдут, придется в ШИЗО ехать, а я не настолько хочу выпить. Наркотики не то чтобы есть, скорее бывают. Иногда кто-нибудь влипает с ними, то с гашишем, то с героином. Не особо часто, это личные инициативы, и причем далеко не всегда добавляют срок за это, хотя случается и такое. Но риск все равно себя не оправдывает. Мне доводилось упарываться за время срока – несколько раз конфетами с ТГК из Калифорнии, один раз гарика курнул и один раз сожрал несколько мускатных орехов. Но я не стремлюсь к этому, и последний раз был уже давно. Это совсем не то же самое, что на воле. Обстановка тут, мягко говоря, мрачная и удручающая, и когда ты навеселе, преобладает паранойя и все такое. Ну его на хер, не попался и хорошо.

Как меня изменил срок

У меня появилось больше времени. Трачу его на спорт, саморазвитие, чтение. Плюс боксирую, учу языки, занимаюсь музыкой, даже жонглирую немного, соответственно чему-то научился, это определенно положительная сторона. В плане духовных перемен сложно сказать. Может, я стал спокойнее. Возможно, мне теперь меньше дела до мнения окружающих. Вроде как знаю, чего хочу от жизни, и есть какие-то планы, но это все будет понятно, когда освобожусь. Наверняка стал более терпеливым. Но это как с внешностью – когда каждый день видишь себя в зеркале, не так просто заметить, как изменился за несколько лет, вот и с самим собой и своими мыслями я вижусь каждый день, и не мне судить, как я изменился или нет.

А то, что исправительные колонии никого не исправляют, это факт, у нас в стране ничего для этого не предпринимается, это исключительно наказание. Все в конечном счете зависит от тебя самого. Если хочешь изменить свою жизнь, то будешь сам в себе исправлять то, что считаешь нужным, а если способен только жаловаться на обстоятельства, то тебе ничто не поможет.

Что такое «шконка» в тюрьме в 2018 году? Кто спит под шконкой?

Эта тварь лежала рядом с парашей, потому что вместе со всеми спать ей уже было нельзя. И в кухню нельзя. Вечером она подошла ко мне робко: «А можно в туалет?» И тут что-то на меня нашло. Хватаю её за волосы — и лицом в унитаз.

Женский вытрезвитель и женская тюрьма — нет более унизительных мест пребывания для женщины. Даже абортарий не идёт с ними ни в какое сравнение. Те, кто побывал в местах заключения, единодушно утверждают: тюремный опыт бесценен, но лучше его не приобретать. Особенно прекрасной половине человечества.

И всё-таки женщины попадают за решётку. Одни — по стечению трагических обстоятельств. Другие — словно движимые злым роком. Если Книга Судеб существует, биографию бывшей заключённой Натальи Птицыной наверняка вписал туда лично Сатана.

…Сигареты давно закончились, Наташа теребит в руках смятую пачку. «Вам с такой биографией, наверное, телесериалы смотреть скучно?». Она отмахивается: «Иногда смотрю и удивляюсь: фантазия какая-то однобокая, всё из-за денег — изменяют, убивают… Как будто ничего дороже нет».

Заключённые активно общаются в социальных сетях и на специально созданных форумах, а также просто читают литературу и прессу, ищут интересующую информацию, развлекаются, переписываются с родственниками и друзьями. И не только общаются, а регулярно выкладывают фотографии, иногда даже сортируя их по годам. А некоторые, готовые раскошелиться на трафик, снимают видео на прогулках и в камерах и выкладывают его в Сеть. Всё это делается с помощью мобильных телефонов и мобильного интернета.

Чтобы изложить предысторию, понадобилась бы ещё одна публикация. А лучше бы, конечно, написать сценарий сериала или повесть о девушке, которая рано лишилась родительской заботы, и жизнь сама взяла над ней опеку, преподавая один жестокий урок за другим. «Чем жизнь отличается от х. », — шутил персонаж фильма «Москва» и сам же давал ответ: «Жизнь жёстче».

…Наташа родилась в Москве, жила в бараке у Коптевского рынка. Мать отняла её от груди и определила в дом малютки: надо было работать, отец не вылезал из тюрьмы, а ещё был сын. Мать навещала Наташу, но домой забрать не могла — кормить было нечем. В первый класс она пошла в интернат. Там всё по свистку: подъём, зарядка… Первоклашки ходили гуськом, руки за спину. Не удивительно, что с возрастом развился внутренний протест против режима и муштры.

Замуж вышла рано. Избранник оказался жуликом, которого отовсюду увольняли. Вдобавок начинающим алкашом. Когда поняла, что семью с ним не создать, было поздно: вот-вот родится дочь. Подала на развод — отказали: «Муж ведь вас содержит!». А Георгий не вылезал из загулов, и весь заработок обращал в водку. Пять лет Наталья фактически в одиночку воспитывала ребёнка.

Это интересно:  Грабеж: состав и мотив открытого хищения чужого имущества

Наконец их развели. Спустя несколько дней, придя за Машей в сад, она услышала: девочку забрал папа.

И в милиции, и в суде матери объяснили: если бы она, подавая на развод, лишала мужа отцовских прав, ей помогли бы. Но сейчас у отца такие же права на ребёнка, как и у неё.

В первый раз помог предприниматель Гурам, «человека со связями». Он взялся найти Машу при одном условии: Наташа фиктивно выходит за Гурама замуж, прописывает, разводится и дарит квартиру. Она согласилась, не раздумывая.

Помощники Гурама нашли бывшего мужа в Подмосковье. Он жил с другой женщиной, устроил Машу в сад под её фамилией. Ребята Гурама привезли туда Наташу, и она под защитой бугаёв забрала дочь.

Но папаша не испугался бугаёв и снова выкрал ребёнка, а предлагать Гураму во второй раз было уже нечего…

Наташа попросилась жить к интернатской подруге Лене и с горя запила. Во время очередного приступа истерики подруга сделала Наташе успокаивающий укол. Потом ещё один. Очнувшись, Наталья поняла: у Лены — своя трагедия, она наркоманка. А теперь и её подсадила.

Деньги кончились. Подруги пошли в помощницы к лохотронщикам. «Мы деградировали до такой степени, что готовы были снять последние штаны, чтобы купить дозу, — рассказывает Наталья. — Однажды зимой вышли к ларьку настрелять денег на укол. Налетели на пьяную компанию, которая сама стала требовать у нас деньги. Не помня себя, я отметелила какую-то попавшую под горячую руку дамочку, но спохватилась и оставила ей адрес: приезжай, всё уладим. Дамочка приехала с милицией. Тут выяснилось, что Лена была под следствием. Моё хулиганство и её куда более серьёзные прегрешения объединили в одно дело. Так мы оказались в следственном изоляторе. Опер пояснил: за хулиганство в первый раз тебе грозит штраф, но раз идёшь «в упряжке», рассмотрение затянется. Я поняла, что влипла очень крепко… Но тюрьма лишь слегка отрезвила меня. Наркотики помогали забыть, что у меня есть дочь. Тюрьма напомнила».

— Каково это — в первый раз входить в камеру? Говорят, как себя в камере поставишь, так к тебе и будут относиться.
— Об этом я не думала. В камеру шла со своим грузом проблем, который, как мне казалось, ставил меня выше всех этих про*****вок или кто там обретался. Я — волчица, у которого отняли волчонка. И перегрызу горло любому, кто вякнет на меня. Вот с таким настроем пришла.

Вхожу — камера довольно тесная. Ни с кем не здороваюсь. На меня смотрят 80 пар глаз. Правил тюремного общежития не знаю. Да если бы даже знала… Выбираю место поудобнее и, сбросив чужое шмотьё на пол, водружаю принесённый с собой матрас: «Спать буду здесь!» Никто не возразил — видимо, в моём голосе слышалась такая власть, угадывался такой характер, что все поняли: отныне в «хате» будет верховодить она. Верховодила я там почти три с половиной года, потому что статья 161 (грабёж), по которой я должна была проходить, обросла очень неоднозначными предшествующими обстоятельствами.

— А ваша подруга? Вас поселили вместе?
— В Москве это единственный следственный изолятор для женщин, и я рассчитывала, что с Леной мы рано или поздно встретимся — не у следователя, так в бане или ещё где-то. Но что-то не получалось. О ней вообще речи не было. Когда я говорила следаку: спросите у Лены, он кивал: спросим… Спустя несколько месяцев я случайно узнала, что Лена умерла вскоре после ареста. Сердце…

— Вы видели телесериал «Клетка»? История героини напоминает вашу. Потеря близких, месть, тюрьма…
— Фильм занятный, но всё-таки это выдумка сценариста. Тюремные сцены, взаимоотношения сокамерниц — полная чушь! Героиню Апексимовой принуждают к любви — это вообще, извините, ни в какие ворота…

— Разве такое не распространено среди женщин-заключённых?
— Не в этом дело. Я, интернатовская, когда оказалась в тюрьме, поймала себя на мысли: да тут те же дети, только повзрослевшие! Вначале, попав за решётку, паникуют. Немного освоившись, норовят словчить, украсть сладкое, а потом группируются в кучки, чтобы чувствовать себя защищёнными. Образуют семьи однохлебниц, но это вовсе не то, что вы думаете. Новички держатся друг друга — тоже временное сообщество, в котором, глядя на старожилов, учатся себя вести. Те, у кого срок пребывания побольше, живут своей семьёй. Над всеми — смотрящая за камерой. Это обычно заключённая из среды бывалых, пользующаяся беспрекословным авторитетом. Она решает все внутренние вопросы, выступает судьёй в конфликтах, а главное, следит за тем, чтобы соблюдался неписаный, но жёсткий закон тюремного быта. Поэтому такого быть просто не может: принудить понравившуюся молодуху к сожительству.

— Тогда как же происходит формирование семейных пар?
— Они называются «половинки». Это в большинстве случаев не прихоть и не разврат. Хотя бывает, конечно, что какая-нибудь заключённая скачет со шконки на шконку (шконка — кровать в камере. —И.З.).

То, что в российской системе правосудия, следствия и исполнения наказаний много ужасающего, требующего исправления ещё позавчера, понятно всем. Но в нашей стране вне дискурса остаётся то, что, на самом деле, очень много нехорошего есть в судебной, полицейской и тюремной системах вроде бы вполне благополучных и демократических стран.

Как обычно говорят? Противоестественные отношения. По сути — да, но ведь надо учитывать психологию женщины. Её, мать и жену, вдруг выдёргивают из родного насиженного гнезда, она лишается привычного семейного уклада…

Тюрьма — самое противоестественное место для продолжательницы рода человеческого. Одно дело — заслуживает она тюрьмы или нет. Другое — как в этих чрезвычайных обстоятельствах сохранить в себе человеческие качества. Вот женщины и группируются по интересам, создают некую модель если не семьи, то общежития: вместе за столом пьют чай, обсуждают близкие им темы. То есть стараются продолжать жить той, прежней жизнью. Настолько, насколько это возможно в изолированном помещении с решётками на окнах. Пачка печенья с воли — это не только символический противовес миске с тюремной баландой, но и напоминание о доме, о муже. А муж — это любовь…

И вот женщине — не сразу, спустя полгода или даже больше — становится понятно: жить можно и в тюрьме. И даже иметь близкие отношения. Сначала появляется любопытство. Многие что-то слышали или даже знают об этом, но сами ещё не пробовали. Ну и случается то, что случается.

— Вы тоже вступали в «тюремный брак»?
— Он меня спас. В интернате среди девочек-подростков это распространено. Поэтому мне не в новинку. А моя «половина» попробовала просто из любопытства. После того как мы сблизились, Люба мне рассказала, что, когда она зашла на тюрьму (так говорят заключённые — не «попала в тюрьму», а именно «зашла на тюрьму»), ночью услышала ахи и вздохи за отгороженной простын ёй шконкой. И появилось любопытство. Долго наблюдала сначала за этой парой, всё не могла взять в толк: как так — женщина с женщиной? Потом узнала, что есть и другие «половины». Дальше — больше. Её просветили, сказали, что активные женщины в тюрьмах зовутся коблами. Они и выглядят мужиковато, ведут себя не так, как остальные женщины. К этому, конечно, надо привыкнуть…

— Разве в тюрьме разрешают существование «семейных» пар?
— Нет, конечно. Но оперативные работники — хорошие психологи, они тоже женщины. Зная от информаторов, кто живёт «половинами», прекрасно чувствуют, где серьёзные отношения, а где — поверхностные. Устойчивые пары стараются не трогать, не создавать конфликтные ситуации: оперу нужен порядок, а не нарушения. Но чтобы проверить отношения, нередко провоцируют, раскидывая «половины» по разным камерам. Представьте: твоя реальная жизнь на ближайшие месяцы — тюрьма, но ты с кем-то сблизилась, полюбила, существование чуть-чуть краше стало, а тут раз — и опускают на грешную землю. Ты же не знаешь, провокация это или уже навсегда. Начинаются крики, истерики, женщины пытаются вскрыть вены — что называется, крышу сносит. И меня разлучали.

— И у вас сносило крышу?
— Я больше скажу: приходилось вызывать наряд с собаками, чтобы завести меня в другую камеру. И там я такое вытворяла! Стальную дверь вправляли после моих истерик… У меня было погоняло, как говорят мужики-уголовники: Птица. Думаю, если сегодня прийти в женскую следственную тюрьму и спросить персонал, помнят ли они Птицу, вам про меня много расскажут. Если захотят. Я ведь половину времени, проведённого за решёткой, отбывала в карцере.

Для «несемейных» карцер — это холодная кутузка и двухнедельное полуголодное существование. Для меня — одиночество и разлука со своей «половиной». Она ведь стала для меня самым дорогим человеком. Других не осталось.

— А почему вас сажали в карцер? Кто-то из сокамерниц на вас жаловался?
— Не то чтобы жаловались… Некоторым не нравились порядки в камере. А я помогала смотрящей следить, чтобы порядок был всегда. Иначе в тесноте прожить трудно. Кто-то думает, что попал в тюрьму ненадолго. Мол, разберутся и выпустят. Или муж выкупит. Таких бывших мечтательниц — почти вся камера. Месяцами живут, прощаясь с надеждой. Поэтому к новеньким относятся с пониманием. Мечтай, но не хами.

Помню, зашла на тюрьму одна бабёнка, которая явно не рассчитывала здесь задержаться. Брезгливая — долго платком скамью протирала, прежде чем сесть за стол. Знакомство начала просто — спросила у соседки: «За что сидишь?» Та огрызнулась: «Сидят на х…, а в тюрьме отбывают». Новенькая ей по мордасам. Сцепились, я разнимала, да так, что снова в карцер попала. Виноваты, в общем, обе. Одна презрение выказывала, другая бранное слово в «хате» употребила. У нас ведь была своя система наказаний.

— Как сокамерницы общаются между собой?
— Общаются ровно. Доброжелательность не показушная — она естественная. Камера не коммуналка. Равны все: что «семейные», что одиночки. В чужие дела там вообще не принято совать нос. Но женщины — они же организованы намного тоньше, им надо выговориться. Иногда проговариваются, и вдруг узнаёшь: перед тобой сидит детоубийца! Ну, а таким в камере не место. Вот это самый страшный грех на тюрьме в глазах женщин, а не чьё-то сожительство.

— Если детоубийцам не место в тюремной камере, то тогда где?
— Где — никого не волнует. Но таким подследственным в общих камерах очень и очень плохо. В тюрьме женщины всё воспринимают намного острее. Оторванные от детей (а многие, кстати, сами в этом виноваты), занимаются самоедством. И вдруг из разговора выясняется, что среди них та, которая убила своего реб ёнка. Накал страстей неописуемый! Если не сдержать общее возмущение, могут покалечить. Зная об этом, опера обычно держат убийц особняком, чтобы сохранить целыми и невредимыми до суда, — это же следственный изолятор.

Но у нас был случай, когда удалось разоблачить такую детоубийцу, и после этого её от нас отселили. Следователь ей говорил: помалкивай! Но однажды она подсела за стол к моим однохлебницам, попросила заварочки, а потом её вдруг прорвало: «Оговорили меня, а детишки сами виноваты. Они у меня под столом сидели, как собаки…».

Стоп, стоп! Вот это «как собаки, под столом» меня насторожило. Разговорили её под чифирем — оказалось, держала детей прикованными наручниками к батарее, а потом… И тут она замялась. Подношу к её лицу зажигалку: убила или нет? «Да, но они же сами виноваты». — «Ломись в глазок, паскуда!» Я заколотила в дверь вертухаям: забирайте, чтобы этой дряни здесь не было!

В камере уже была накалённая ситуация, но опер не спешил её переводить, может, дожимал таким образом для следователя. Эта тварь лежала рядом с парашей, потому что вместе со всеми спать ей уже было нельзя. И в кухню нельзя. Вечером она подошла ко мне робко: «А можно в туалет?» И тут что-то на меня нашло. Хватаю её за волосы — и лицом в унитаз. Впервые так сорвалась…

— Как опер отреагировал на самосуд?
— Перевёл в другую «хату». Дальше ― как обычно. Заставляют войти — не вхожу. Вызывают наряд с собаками, загоняют. Тогда сажусь на лучшие нары и объявляю: «Я — Птица, и мой шконарь будет здесь! И в камере убираться не буду».

Смотрящая усмехнулась, скинула мои вещи. Завязалась драка — такой у меня был выброс эмоций. На шум влетели оперативники, за ними с молитвами вошли какие-то монашки. Я села за стол и объявила: «Мы здесь сами разберёмся, а эти — кто такие?!» Но монашки не уходили, пели ещё полчаса, пока я жар не погасила. А я всё думала: как там моя Люба? Потом узнала, что и ей сделали больно. Пришёл опер и сбросил её развешенное бельё на пол. Любе бы прикусить язык, но она, ещё новичок в тюрьме, спросила: зачем вы это сделали? И всё — в карцер на 15 суток.

Таких инцидентов у нас было много. На воле-то от любви у людей башню сносит, а уж в тюрьме… На женское сожительство однохлебницы смотрят спокойно — у них свои заботы: впереди суд, а затем срок. Живёшь — живи. Но тебе, влюблённой дурочке, кажется, что кто-то не так посмотрел, что-то шепнул за спиной. Слово за слово — и драка. Значит, карцер. Снова слёзы разлук, головой об стену…

— Можно представить, как вас любило тюремное начальство!
— Они люди, и всё, конечно, понимали: мать без отнятого у неё ребёнка. Знали, что я в некоторых ситуациях на всё способна. Иногда они поступали на удивление по-человечески. Например, перед тем как отправить Любу на зону, опер оставил нас с ней в одиночной камере. А всего нам удалось пожить вместе только год.

Потом меня освободили, но я почти не работала, чтобы иметь возможность ездить к ней каждые три месяца на зону: то в Чебоксары, то в Кинешму. В общей сложности ждала её три года. И сейчас мы вместе. Только я уже другая. Совсем другая.

— Тюремный опыт пошёл вам на пользу?
— Польза от него может быть только одна: тюрьма закаляет характер. Но характер мой закалился задолго до тюрьмы. А в тюрьме его проверяли на прочность. Выдержал. Больше того — после освобождения я смогла быстро вернуться к нормальной жизни, хотя, по сути, у меня её практически и не было. Зато теперь всё в порядке. Правда, тюрьме за это «спасибо» сказать не могу.

В конце концов всё устроилось. Правда, на это ушли годы. Дочь Маша нашлась, она не забывала маму ни на минуту. Она уже взрослая, замужем, сама вот-вот станет мамой. Живут одной семьёй.

«Я первое время спать не могла, — признаётся Наталья. — Дремлю, а сама посматриваю, не выскользнет ли Маша на улицу. Вставала, проверяла замки на дверях. Долго не могла избавиться от этого бзика».

Страшные воспоминания никуда не делись. Однажды под впечатлением от кошмарного сна Наталья среди ночи набросилась на спящую дочь: «Притронешься к наркотикам — искалечу!» «Что ты, мама?» — испуганно вскрикнула Маша. Мать, обняв её, заплакала…

Статья написана по материалам сайтов: www.furfur.me, document.wikireading.ru, www.syl.ru, passenger.rocks, vlasti.net.

«

Помогла статья? Оцените её
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Загрузка...
Добавить комментарий